graf_orlov33

Category:

ВСТРЕЧИ... МЫСЛИ... РАЗГОВОРЫ...в ГУЛАГе

До момента получения  известий о казни деда Петра Н. Краснова, дяди Се­мена и о смерти отца, я  долгое время находился в очень тяжелом состоянии духа. Гнев, ненависть,  безпросветность разрушали мой организм гораздо боль­ше, чем голод и  труд. Большой радостью для меня была встреча с солдатами  отряда генерала Доманова и Казачьего Корпуса генерала фон Паннвица, от  которых я узнал, что только часть наших семейств была выдана в СССР.  Затем, при встрече с женщинами-заключенными, я окончательно был  осведомлен, что ни жена, ни мать, ни бабушка не были брошены в жертву  Красному Молоху. В те дни, когда я, находясь в спец-лагерях, "доходя" в  полном смысле слова, узнал, что мои близкие, женщины, живы, во мне  пробудился дух борьбы за существование. Я стал опять мечтать о побеге,  веря в то, что они во мне нуж­даются. Бабушка была стара. Разлука и  смерть Петра Николаевича, я знал, должны были катастрофически отозваться  на ее здоровье. Мама. Жена Лиля...
 

В дни безнадежности я  старался не думать о завещании деда написать воспоминания. Я не верил в  возможность передачи всего виденного, слышанного, пережитого тем, кто  дол­жен об этом знать.
Мой никогда не написанный дневник стал зреть в  моем мозгу как раз в то время, когда тело было более всего слабым и  неотпорным. Мысли, как огнем, запечатлевались в памяти. С изумительной  ясностью вставали люди, их облик и внешний и внутренний. Как перед  смертью... – думал я не раз. Говорят же, что у повешенного, в секунду,  перед смертью пробегает, как на фильме, вся его жизнь. Ночами, на  твердых нарах, задыхаясь от испарений тел и вони мокрой ватной одежды,  от смрада барачной "параши", сдерживая стоны от боли во всем теле, в  натертом до крови плече, я опять возвращался в Лиенц, прощался с  близкими, мо­лился со всеми воинами во дворе лагеря в Шпиттале. Я опять  видел дым из трубы какой-то фабрики в Юденбурге, причудливым  вопросительным знаком завивав­шийся на востоке неба. Я слышал голос  Андрея Григорьевича Шкуро, его шутки, за которыми скрывались глубоко  запрятанные обида, скорбь и гнев, но не страх.

Иной раз я  задыхался от злобы. Иной раз я весь сотрясался в неудержи­мых,  беззвучных рыданиях. Но я стал опять жить. Я стал человеком. Во мне  появилась сила сопротивления. Я тогда, больше чем когда-либо, узнал, что  жить надо, что жить должно.

С какой готовностью ко мне подошли  испанец и румын в Лефортовской тюрьме, ос­колки прежней жизни —  добрейшие люди в Марраспреде, с такой же любо­вью и готовностью сходился  я с власовцами, обретенными мной в разных Лагерях, бывшими  корпусниками, в прежние времена неизвестными жертва­ми Лиенцевской  трагедии, казаками фон Паннвица.
Говорят, что рыбак рыбака видит  издалека. Так издалека, налету, сразу мы узнавали друг друга, стремились  соприкоснуться и в тихих беседах, в воспоминаниях, даже в дебатах,  защите и осуждении прошлого, в открывании со­деянных ошибок, находили  интерес и силы для жизни...
 

Помню вечерние разговоры, в дни  нашей жизни в спец-Лагерях, когда мы освободились, наконец, от  уголовников и чувствовали себя до некото­рой степени в своей среде.  Конечно, только до некоторой степени. И среди "58-ой" были стукачи,  пресмыкающиеся. Были и свои "полит-уголовные", бывшие коммунисты,  проштрафившиеся по какому-нибудь пунк­ту "58 статьи". Были и  "полит-бытовики".
 

Невольно в барачной жизни создава­лась в  моральном отношении "белая" и "черная" кость. Власовец, прошедший через  огонь, воду и трубы наступлений и отступлений во время войны, через  Лагеря смерти Гитлера, когда-то ликовавший в дни обнародования Пражского  Мани­феста и подло выданный культурным и гуманным Западом, невольно  чувство­вал себя политической элитой в контрреволюционном смысле. Он  дружил с честнягой братом - эмигрантом, с колхозником - мужиком, с своим  товарищем, армейским солдатом или офицером, за "контру" попавшим в ряд  рабов по окон­чании войны, но он никогда не опустился бы до жалкого  партийца, не угодившего на­чальству, не угадавшего "линии" и  споткнувшегося на ровном паркете партии...
 

Вспоминаю длинные  разговоры между "нами", прожившими лучшую часть своего бытия —  родившимися за пределами Родины, и "ими", нахлебав­шимися столько горя,  что его хватило бы на сто человеческих жизней.
— Ничему вас эмиграция  не научила! — помню, говорил нам один пожи­лой, ярый антикоммунист из  "них". — Вы все еще живете прошлым, мечтаете увидеть Россию такой, какой  вы ее оставили. Реки не текут вспять. Россию не убили коммунисты, но  она выросла, повзрослела.

В СССР спертый воздух. Изоляция в  течение почти 40-ка лет создала эту тяжелую атмосферу, в которой тяжело  дышать. Здесь тяжело творить, тяжело развиваться природным способностям,  но только в одном направлении — да­вит партия. Однако, молодой человек,  не забывайте, что безграмотность по­чти уничтожена, что, хоть и по  узкой дорожке, но прет талант из народа, и хотел этого мир или нет —  Россия жива! Мы любим ее и потому мы не поки­даем ее. Мы умираем по  спец-лагерям, но мы не предадим ее...
— Произойдет переворот, — говорил мне советский старик-ученый.
 — Произойдет он отсюда. Из этого "государства в государстве". Тут, на  новых местах, растет фундамент новой России. Вопрос времени, и время  работает не на коммунистов, как они это думают, а на возрождение  наци­ональной силы нашей Родины.
— Лес рубят - щепки летят. Мы с вами — щепки. Но на месте вырубленного леса вырастет крепкий молодняк. В этом я убежден.
 

—  Мы, подсоветские рабы, ни в коем случае не осуждаем вас,  белоэмигрантов, за то, что вы пошли с немцами. Будь я за границей, и я,  верю, поступил бы так же. И вас и нас обманул безумный диктатор. И вы  там, и мы здесь верили, что Европа, что весь мир пойдут на нас, не как  враги, а как освободители. Нас обмануть было легче, мы были принуждены  самой жизнью верить, хотеть ве­рить в лучшее. Вас оплели той же ложью,  и, когда вы проснулись, отступление было только под расстрел или в  немецкие кацеты.
— Ничего так не озлобило русского подсоветского  человека, как преда­тельство. Эта война научила нас многому. Прежде  всего — никому не верить! Мы поверили немцам и их союзникам и смертельно  разо­чаровались. На нашем примере, на примере всех миллионов русских,  выдан­ных Сталину, мы научились не верить Западу.
— Мы знаем теперь, что Россия дорога и нужна только русским, что ее отсталость и разрушение — на руку ее мировым врагам.
 

—  Мы знаем, что, если мы сейчас строим, то строим не для коммунистов и их  укрепления, а для будущих поколений нашего народа. Но, одновременно с  строительством цивилизации, мы должны строить и бастионы моральное  со­противлении, которое не сегодня - завтра, революционно или  эволюционно, должны послужить для свержения коммунизма.
* * *
Танкист.  Красавец в прошлом. Теперь — руина. Когда брал Берлин, за храб­рость и  тяжелое ранение в грудь навылет получил ордена и чины. Два года не мог  добиться отпуска из госпиталя в Германии. Два года не имел вестей из  семьи. Наконец вернулся. Дома не нашел, семьи тоже. С трудом узнал об ее  судьбе: отец в концлагерях, жена умерла в тюрьме, куда, как и старик,  попала за коллаборацию с неприятелем (чтобы пропитать семью — мыла  посуду в немецкой столовке). Дети куда-то увезены. Где-то помещены.
 

Майор  не выдержал. Наговорил в комендатуре, чего не надо. Избил капи­тана  МВД, ведшего дело жены и отца. Был человек — статья нашлась. Оказа­лось,  что он "поддался пропаганде капиталистов и стал агентом иностранной  разведки и пропаганды".
 

— Никогда я коммунистам не был, —  говорил он мне тихим, глухим голосом тяже­лого легочного больного. —  Родился при советском режиме и рос, как трава растет. Всегда влекла  военная служба. Всегда любил свою страну, народ, язык, песню... За них  воевал. О режиме старался не думать. Вот за это равнодушие и плачу  сегодня. За равнодушие мое погибли жена и отец, гибнут ребята, которых  мне не дали най­ти. Равнодушие, быт, будни, вопрос своего брюха и  личного, маленького счастья — это то, на чем держится Советская система.  Хоть день, да мой! — говорили мы...
 

В Берлине Костя — танкист,  мой дружок, встретился с эмигрантами, сов. патриотами. Они оставили у  него самое тягостное впечатление.
 

— Если бы они были убежденными  коммунистами, Коля, — говорил он мне со слезами на глазах, — я бы их  понял. Ну, дурачье, поверило в эту преступную идею. Если бы они любили  Россию, в самом деле, по-настоящему, такой, как она есть, в рубище, в  кандалах — тоже я бы их понял. Ну, думал бы, идейно идут в петлю. Но они  шли ползать. Те, кто мог летать, кто десятки лет жил, как человек, все  читал, все знал, все видел. Те, кто спал спокойно, женился, создавал  семью на свободе, имел открытые глаза... они шаркали ножками пе­ред  офицерами МВД. Они старались убедить в своей лояльности. Они каялись в  содеянных и несодеянных грехах, не только своих, но и своих родителей,  посмевших воспротивиться Революции... Они отрекались от всего, что было  раньше свято. Они стократ предавали свой народ, потому что именно ими,  как лимонами, пользовались в смысле пропаганды, высасывали и...бросали в  сметье заграницы, или, привезя в СССР, швыряли в тюрьмы, а затем в  лагеря.
* * * *
С такими людьми и я встречался в далеких краях  Сибири. Я понимал Костю - танкиста, плакавшего от боли, т.к., встретив  их, и мне хотелось кричать и плакать. Но тем больше ценили подсоветские  люди тех бело эмигрантов, кто не за­пачкал своего лица. Тем крепче  становилась наша дружба и глубже уважение.
 

"Любить Россию для  России". Умели ли мы, эмигранты, во всей своей мас­се называющие себя  борцами против коммунизма, "любить Россию для Рос­сии", или мы за  самоваром, сохраненным в знак своей дани на алтарь патри­отизма, за  рюмкой водки, любили Россию для себя, представляя ее в боярском костюме,  в жемчугах и парче, в золоченых хоромах!

Надо стать  непреклонным и непримиримым антикоммунистом, забыв партии, стремления и  разделения. И мне кажется, что непременным и прин­ципиальным  антикоммунистом я стал именно там, встретившись одновремен­но и с  палачом, и с рабом, с режимом и народом.
 

Какими ничтожными,  маленькими, как песчинки в море, показались мне там и кажутся здесь наши  русские заграничные партийные подразделения, группировки, междоу­собная  непримиримость и личные интересы. Какой жалкой кажется вся  на­пыщенность лозунгов без идеалов, идеалов без почвы, политических  программ без платформы.
 

...Свободному миру коммунизм долго  казался химерой, способной жить только "в степях России". Одни в него не  верили, другие к нему стремились, — говорил мне инженер-химик,  бельгиец, добровольно приехавший поделиться своими знаниями с СССР и  ставший в кратчайший срок – высосанным лимо­ном, угодившим, как "агент,  засланный иностранной разведкой", в спец-лаге­ря. Столкнувшись воочию с  коммунизмом, человек начинает понимать, что является самой жуткой  действительностью, с которой необходимо бороться. В свободном мире  большинство так называемых "здравомыслящих людей", считающих себя не  поддающимися заразе коммунизма, десятилетиями вери­ли в то, что  коммунизм — типично русское явление и в других странах не сможет  привиться, совершенно забывая не только историю рождения коммунизма, но и  историю его насаждения в России.
Думаю, что вода коммунизма должна,  в конце концов, слиться с земель русских, и тогда она вернется в другие  русла, захлестнув тех, кто ему потакал, и кто его насаждал, да и тех,  кто радовался чужому несчастию.

...Когда я, без карандаша и  бумаги, в голове писал страницы моего дневника, я по ночам  восстанавливал в голове все разговоры, все мысли. Они мне тогда казались  такими важными. Они мне кажутся и сегодня неоценимой находкой.
* * * *
Николай Краснов-младший
НЕЗАБЫВАЕМОЕ.
1945 - 1956

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Красная пятиконечная шпана до сих пор под действием мехлисовской  пропаганды продолжает поливать грязью власовцев, казаков фон Паннвица,  белоэмигрантов, взявших в руки оружие, ради освобождения Отечества от  власти антихристианского Интернационала, как предателей их С.С.С.Р. А их  деды в большинстве своем в Лагерях уже давным давно примирились между  собой - партийцы, красные армейцы со своими бывшими противниками и  идеологическими врагами на общей почве ненависти к красному сталинскому  режиму.
Вот ведь несчастные уроды

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened