graf_orlov33

Category:

ПЕРВОЕ МАЯ


Приближалось  Первое мая, и весь санаторий чистился, мылся, готовился к празднику.  Люди гадали, что будет на праздничный обед. Ходили слухи, что заказано  мороженое.
О. Мандельштам рвался удрать, а я его успокаивала, не идти же пешком
на станцию. Потерпишь — каких-нибудь два дня, и все уляжется...
В  один из последних дней апреля мы шли с О. М. в столовую, помещавшуюся в  отдельном бараке, недалеко от главной усадьбы. Возле домика главврача  стояли две машины, а легковые машины всегда вызывали у нас дрожь.
Почти  у самой столовой мы встретили врача с какими-то приезжими. Видом своим  они резко отличались от отдыхающих — крупные, холеные, сытые... Один был  в военном, другие в штатском. Явно — начальство, но неужели районное?
На  районных секретарей, которых нам приходилось встречать, они нисколько  не походили. «Комиссия»,— подумалая. «А вдруг они проверяют, здесь ли  я,— вдруг сказал О. М. — Ты видела, как он на меня посмотрел?»  Действительно, один из приезжих, одетый в штатское, оглянулся
и  внимательно на нас посмотрел, а потом что-то сказал врачу. Но мы тут же  об этом позабыли. Гораздо естественнее было предположить, что это  районная комиссия проверяет, как санаторий готовится к международному  празднику Первого мая. В такой жизни, как наша, приходилось все время  бороться с припадками страха, когда невольно у каждого накапливаются  приметы приближающейся катастрофы, иногда реальные, иногда впустую, но  самые поиски этих примет приводят человека на грань психического  заболевания.
Мы старались не поддаваться, но тщетно. И припадки  холодного ужаса перемежались у нас с легкомыслием, и с собственными  шпиками мы разговаривали, как со знакомыми.
Весь день Первого мая шла  гульба. Мы сидели у себя и выходили только в столовую, но к нам  доносились крики, песни и отголоски драк. К нам спаслась одна  отдыхающая, текстильщица с одной из подмосковных фабрик. Чего-то она  болтала, а О. М. шутил с ней, а я дрожала, что он скажет
что-нибудь  лишнее, а она побежит и донесет. Разговор зашел об арестах в их поселке.  Она рассказала про одного арестованного, что он хороший человек и к  рабочим был всегда внимателен. О. М. стал ее расспрашивать... Когда она  ушла, я долго его упрекала: «Что за невоздержанность...ну кто тебя за  язык тянет!» Он уверял меня, что больше не будет — обязательно  исправится и ни с кем из посторонних слова не скажет... И я навсегда  запомнила, как я сказала: «Жди, пока исправишься — великий сибирский  путь»...
В ту ночь мне приснились иконы. Сон не к добру. Я проснулась  в слезах и разбудила О. М. «Чего теперь бояться,— сказал он.— Все  плохое уже позади»... И мы снова заснули... А мне никогда ни раньше, ни  потом иконы не снились — они не входили в наш быт, а старинные, которые  мы любили, были для нас живописью на загрунтованных досках.
Нас  разбудили под утро — кто-то скромно постучал в дверь. О. М. вышел  отворить. В комнату вошли трое — двое военных и главврач. О. М.  одевался, я накинула халат и сидела на кровати. «Ты знаешь, когда  подписан ордер?» — сказал О. М. Оказалось, что около недели назад.  «Ничего не поделаешь,— объяснил военный.— Перегрузка»... Он пожаловался,  что люди в праздник гуляют, а им приходится работать, и грузовик они в  Черусти еле раздобыли — никого не найдешь... Очнувшись, я начала  собирать вещи и услышала
обычное: «Что даете так много вещей — думаете он долго у нас пробудет? Спросят и выпустят»...
Никакого  обыска не было: просто вывернули чемодан в заранее заготовленный мешок.  Больше ничего... Я вдруг сказала: «Мой адрес: Москва, Нащокинский. Наши  бумаги там». На Нащокинском уже ничего не было, и мне хотелось отвести  их от комнаты в Калинине, где действительно
находилась корзинка с бумагами. «На что нам ваши бумаги?» — миролюбиво ответил военный и предложил О. М. идти.
«Проводи  меня на грузовике до Черусти»,— попросил О. М. «Нельзя»,— сказал  военный, и они ушли. Все это продолжалось минут двадцать, а то и меньше.
Главврач  ушел с ними. Во дворе затарахтел грузовик. Я сидела на кровати не  шевелясь. Даже дверь за ними не закрыла. Они уехали, и тут вернулся  врач. «Время такое,— сказал он,— не отчаивайтесь, может, обойдется»... И  он прибавил обычную фразу о том, что надо беречь силы: они  пригодятся...
Я спросила, что это за комиссия у него была. Оказалось,  работники районного центра. Они затребовали, между прочим, списки  отдыхающих. «Но я про вас даже не подумал»,— сказал врач. У него уже  арестовывали отдыхающих.
Один раз тоже приезжали накануне, чтобы  проверить списки отдыхающих, а в другой — просто запросили по телефону,  кто из отдыхающих не находится на месте... Великое уничтожение людей  тоже имеет свою технику: чтобы арестовать человека, надо застать его на  месте. Главврач был старым коммунистом и славным человеком. Он спрятался  подальше от шумной жизни в скромный рабочий дом отдыха и там один вел  все хозяйство и лечил людей. А жизнь все же врывалась к нему в его  обитель, и никуда от нее уйти он не мог...
Утром прибежала  текстильщица, та самая, которой я накануне вечером так испугалась. Она  заплакала и последними словами крыла сукиных детей. Чтобы добраться до  Москвы, мне пришлось распродать вещи. Те гроши, что у нас были, я отдала  О. М. Текстильщица помогла мне распродаться
и сложить чемодан.  Пришлось мучительно долго ждать таратайку. Меня отправляли вместе с  инженером, приехавшим на праздник в санаторий навестить отдыхавшего там  отца. Врач простился со мной в комнате, а к таратайке вышла только  текстильщица. Инженер рассказывал, когда
мы тряслись в таратайке, что  у него два брата и все трое работают в автомобильной промышленности,  так что если рухнет один, загремят и оба другие: молоды были, не думали,  что следует поосторожнее и подальше друг от друга...
Вот будет горе отцу... А мне казалось, что он просто чекист и везет меня прямо на Лубянку. Но мне было все равно.
Мы  сошлись с О. М. первого мая 19 года, и он рассказал мне, что на  убийство Урицкого большевики ответили «Гекатомбой трупов»... Мы  расстались первого мая 38 года, когда его увели, подталкивая в спину,  два солдата. Мы не успели ничего сказать друг другу — нас оборвали на  полуслове
и нам не дали проститься.
В Москве я вошла к брату и  сказала: «Осю забрали». Он побежал к Шкловским, а я отправилась в г.  Калинин, чтобы вывезти оттуда оставленную у Татьяны Васильевны корзинку с  рукописями. Задержись я хоть на несколько дней, содержимое корзинки  попало бы в мешок, а меня бы увезли в черном вороне. В те дни я  предпочла бы черного ворона
своей так называемой свободной жизни. А  что бы сталось со стихами? Когда я вижу книги разных арагонов, которые  хотят помочь своей стране и научить их жить, как мы, я думаю, что мне  следует рассказать и о своем опыте. Ради какой идеи, собственно, нужно  было посылать нескончаемые поезда с каторжниками на Дальний Восток и  среди них человека, который был мне близок? О. М. всегда говорил, что у  нас берут «безошибочно»: уничтожался не только человек, но и мысль.

Н. Я . МАНДЕЛЬШТАМ
ВОСПОМИНАНИЯ

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Из Серии: Евреи тоже плачут, но не каются.

Вот ведь удивительно -  это негодное племя устроило в русской некогда благословенной стране такую жизнь, которой само не радо, но признавать сего они не хотят.  Виноваты, кто угодно, но только не они - они ведь всегда хотят как  лучше... благодетели человечества.
Материал выложен, чтобы показать,  что сердечные ощущения у арестовываемых любой национальности совершенно  одинаковые - разницы нет. И быть влачимым за шиворот в Концлагерь -  дело неприятное и безпокойное. Приходится горевать и строителям  Коммунзима. Чтобы нас не упрекали, что мы жалуемся и ссылаемся  исключительно на страдания монархистов и белогвардейцев.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened