graf_orlov33

Categories:

ЗАПИСКИ ПРАВОСЛАВНОГО


* * *
«Из Иерусалима мы отправились на Афон, куда прибыли, с Божиею помощью, благополучно в мае 1905 года.
Афон  нас поразил своим величием и красотою. Пантелеймоновские монахи  встретили нас чрезвычайно радушно, чем еще более, конечно, расположили  нас к Афону. Особенную любовь к богомольцам проявлял начальник  фондарика, известный всем афонским паломникам о. Никодим.  Об этом любвеобильном человеке я слышал еще на пути из Иерусалима,  почему и направил свои стопы прежде всего в монастырь св. великомуч.  Пантелеймона, чтобы от о. Никодима испросить благословение остаться  навсегда на Святой Горе Афонской. Но в Пантелеймоновском монастыре, как  большом и шумном, у меня не было намерения оставаться.

О.  Никодима я удостоился увидать в самый день моего приезда, и,  действительно, старец поразил меня своею любовью. Рассказал я ему  вкратце свое положение, объяснил ему, что предпочитаю стать бродягою на  Св. Горе, чем вернуться обратно в мир, и в ответ услышал от него такое  слово: «Довольно! Клади три поклона перед св. великомучеником  Пантелеймоном: отныне ты будешь ему служителем. Господь привел тебя  сюда».
И я безропотно решил навсегда остаться в этой обители, привлеченный к ней любовью о. Никодима.
Прибыли  мы на Афон в пятницу и в Пантелеймоновском монастыре пробыли до  понедельника, а в понедельник, после обеда, о. Никодим отправил нас с  монахом С. путешествовать по Св. Горе.
К вечеру мы пришли в Андреевский скит.
Ничего  я не нашел в нем достопримечательного, кроме грандиозного собора: во  всем же остальном этот скит – копия монастыря св. Пантелеймона, только  значительно ниже своего оригинала.
----------------------------------------------------------------
Сегодня  вторник, 7 июня, день начала моего послушания. Я встретил его  совершенно спокойно. Был в церкви и после ранней обедни, в 12 часов дня,  представился отцу В. как его послушник. Со мной пришел и  старик-нижегородец. О. В. ласково к нам отнесся и поручил своему монаху  отвести на трапезу и накормить (трапеза мастеров бывает раньше общей).

Первое послушание нами выполнено было блистательно.
Затем  нас одели в рабочую монашескую одежду, надели на голову войлочный  черепенник, дали маленькую краскотерку и заставили тереть краски. Это  было мне по силам. Затем, когда я стер краски, заставили таскать  щелочную золу. Это уж мне не было по духу, но я и это послушание понес  без ропота, убеждая себя, что послушание есть венец монашеских подвигов.  Тут за стариком-товарищем пришел благочинный и перевел на другое  послушание.
На другой день, в среду, таскал в сарай сено с монастырской пристани.

Трудно  мне привыкать к моему послушанию: оно грязно и непосильно – тяжело для  меня; здоровье мое мне не позволяет быть на черных работах. Но во всем  полагаюсь на Царицу Небесную. Решил терпеть даже до крови.
Благочинные  не скупятся на дерзкие выговоры: каждый день я получаю их в изрядной  порции. Для новоначальных, быть может, это и требуется, но для меня  трудно переваримо: такое обращение противоречит словам послания св.  апостола Павла – вы, духовные, исправляйте такового в духе кротости или –  носите бремена друг друга (Гал. 6, 1–2)…
Решился отправиться к о.  архимандриту просить облечь в послушническую одежду и дать келью. Едва  до него добрался. Меня, кажется, от него оттирают. Не успел и рта я  разинуть, как о. Нифонт сейчас же приказал выдать мне одежду, но насчет  кельи вопроса не решил.

19 июня оделся в послушническую одежду и  на этот же день получил записку о переводе меня в канцелярию, под  начальство к отцу С. Тут уже совсем другая атмосфера: писари – народ  деликатного обращения, и если куснут, то с вежливостью и исподтишка.

Атмосфера  в канцелярии другая, а люди-то все те же. Главный наш порок –  болезненно развитое самомнение и самолюбие; все – учителя, и никому не  хочется учиться. В солдатах, в новобранцах, мне приходилось испытывать  нечто подобное тому, что довелось понести в канцелярии. Казалось бы, что  общего? А между тем все то же: внешний устав соблюдается, снаружи  благочинно, а любви нет. Благодарение Господу, старец-начальник, о. С.,  человек, кажется, кроткий, доступный и снисходительный, да, кроме того, и  тактичный, ибо умеет улаживать отношения и приводить к миру.

Понемногу  начинаю свыкаться со своим писарским званием. На товарищей стараюсь  меньше обращать внимания, а все-таки тяжело за себя и за них.
Где  цель наша – искание чистого монашества? Вечно в пересудах, зависти,  нелюбовности; все думаем о себе, что мы нечто, тогда как мы ничто без  руководящего нас Господа.
Надоедают послушания во время утрени на  кухне, надоедают и не нравятся. Кроме того, отрывают и на иные  послушания: то в прачечную, то на кладбище, то в усыпальницу, куда  кладут черепа и кости, отрываемые из могил после трех лет со дня  преставления.

Сегодня я был назначен с другими четырьмя братьями  сторожить тела двух утонувших по неосторожности в споре рабочих. Это  случилось в ночь с 26 на 27 июня. На горестное и вместе полезное  размышление навело меня это послушание. Стоя против трупов, уже  смердящих, лежащих на полу в рогожах (здесь так убираются тела усопших),  тянул я четки и поминал утопленников – Димитрия и Иоанна. Ужасное  совпадение! Это имена – мое и моего брата, о котором болит и плачет мое  сердце и которого с волнами житейского моря я теперь оставил бороться  без моей помощи. И нужно же было из тысячи пантелеймоновских монахов  попасть на это послушание мне!

Но не все для меня темно в  обители, много и свету в ней для моего измученного сердца: постоянно,  когда не на послушании, в церкви; благочестие и религиозность не  вышучиваются, как в миру, и не высмеиваются. Приобщаться новоначальных  обязывают раз в каждые две недели. Монахи причащаются еженедельно. Это  ли не милость?

С радостью примечаю, что раздражительность моя  начинает ослабевать и на ее место водворяется мир, почти ненарушимый;  совесть уязвляется реже, мирской мятеж слабо отражается в сердце,  несмотря на то что из России доходят слухи о наших тяжких поражениях на  Дальнем Востоке, о буйствах внутри родной страны, в Одессе в  особенности. Волнует это все душу, но только пока слушаешь сообщение… А у  меня не пылка ли любовь к родине! Но предаешь и себя, и все Богу и  становишься опять мирен.

24 июня приобщался Св. Христовых Тайн.  Вот уже с Троицы не пью чаю во избежание простуды. Здесь многие болеют  от простуды, несмотря на стоящую жару… Присматриваясь построже к своей духовной жизни, убеждаюсь, что она у меня замерла и в обитель Царицы  Небесной и св. великомученика Пантелеймона я прибыл как раз вовремя, а  то нельзя было бы уж и возбудить к жизни мою омертвевшую душу. Да и  теперь – дышит ли еще она? Жива ли? Чуть слышно мне биение ее пульса. А  мусору-то, мусору-то сколько! Много нужно поработать, чтобы очистить всю  грязь и копоть греховную и воскликнуть вместе с пророком: жив Господь, и  жива душа моя! (см. 4 Цар. 4, 30).
Помилуй меня, Господи!

Кроме  главного моего писарского занятия, идут своим чередом и неожиданно на  меня налагаемые частные послушания: сегодня – уборка в трапезной, а  30-го читал Псалтирь по усопшим. Благодарение Господу, житейские мои  скорби и превратности приучили меня к терпению, а то бы не вынести этой  монашеской пробы моего характера. Отцы благочинные ни одного дня не  пропускают без выговора в самой грубой форме то за поклоны, то за шапку,  которую забываю вовремя снять в церкви во время богослужения. Все это –  мелочи, но они раздражают и повергают в некоторое расслабление и даже  уныние. Может быть, такое обращение и правильно – судить не берусь, – но  я покоряюсь ему с большим принуждением и очень смущаюсь. По-моему, оно  не отвечает учению свв. Отцов и руководителей монашеской жизни;  нетактично и неспасительно применять ко всем без различия такую грубую,  озлобляющую систему духовного воспитания. Я пришел в монастырь  закаленным злобою мира, от скорби великой, а то бы исполнилось на мне  предречение благочинного о. Д.: не прожил бы я и двух недель в обители…

Время  идет невидно: работа и передышка следуют друг за другом; некогда даже и  на афонскую природу полюбоваться. Все имеет свою хорошую и дурную  сторону: хорошо на Афоне, но много и тяжелого…
27 июня, в 5 часов  утра по местному времени (по нашему в половине первого ночи), было  довольно сильное землетрясение. Я спал и проснулся, не понимая, в чем  дело. Повернулся на другой бок и заснул, избежав тем тягостного страха и  волнения. Говорят, такие землетрясения на Афоне бывают довольно часто.  Найдется, кроме того, и другое кое-что – частые разбои и нападения  греков на русских келиотов… Все неприятности с Божией помощию переношу  благодушно. Нашлись и благодетели, которые ободряют меня. «Все пройдет»,  – говорят они и называют новоначалие в монастыре временем самого  тяжелого искуса. Обещают скорое пострижение.

Это время (по 8  июля) шло мирно. Кроме писарского, других послушаний не нес из-за пореза  пальца на левой руке. Только в прачечной, где я в первый раз мыл свое  белье, произошло у меня легкое столкновение. Простое это дело – стирка,  но к нему все-таки нужно приспособиться. Расположение духа было  неважное. Попросил у одного молодого монаха указания, как приступить к  этому новому для меня делу, и получил насмешливый ответ:
– Сам узнаешь!
Этого  было довольно, чтобы лишить меня мирности, и я ответил ему дерзкой  фразой. Мы побранились, к счастью, не слишком горячо. Горечь этого  события сменилась вскоре удовольствием: первый опыт стирки прошел  довольно удачно, и белье мое мне показалось довольно чистым.
Мытье  белья здесь обязательно для всех, даже для старцев-иеромонахов. За  деньги здесь ничего не делают, и я уже второй месяц не знаю употребления  денег и их совсем у себя не имею.
Это ли не рай на земле?!

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Некогда авва Моисей пришел на колодец почерпнуть воды, и увидел юного   монаха Захарию, молящегося при колодце. Дух Божий, в подобии голубя,  восседал  на главе его. Авва Моисей сказал Захарии: «Дай мне наставление  для моего  жительства». Захария, услышав это, пал к ногам старца,  говоря: «Меня ли  вопрошаешь, отец?» – Старец сказал ему: «Поверь, сын  мой, Захария, что я  видел Святого Духа сошедшим на тебя, и нахожу  нужным для себя вопросить  тебя». Тогда Захария снял куколь с головы,  положил его под ноги, и, истоптав,  сказал: «Если человек не будет  попран таким образом, то он не может сделаться  монахом»...

святитель Игнатий (Брянчанинов)

Отечник

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened