graf_orlov33

Categories:

КАПИТАН НАМЯТОВ 1954 год


Намятову было далеко до красного барина  Тарасюка. И не потому, что один был полковником, а другой только  капитаном; один – начальником огромного лагеря, другой – начальником  лагерного отделения. Время у них было разное. Полк. Тарасюк (до смерти  Сталина) пользовался практически неограниченной властью над многими  десятками тысяч людей. Намятова я застал начальником  Чепецкого Отд. Усольлага летом пятьдесят четвертого года. Уже прошел и  улегся угар послесталинского шквала: амнистия, новый Уголовный кодекс,  новые непривычные либеральные порядки. Отказчик или нарушитель лагрежима  теперь долго ждал, пока составлялся акт о содеянном им нарушении. Потом  этот акт подписывался, затем «лепила» – врач или фельдшер – давал  письменное заключение, что содержание в карцере не угрожает ценному  здоровью заключенного. Потом акт относили кап. Намятову, который  внимательно с ним знакомился, вызывал к себе в кабинет виновного для  того, чтобы самому составить представление о личности нарушителя,  степени его вины, способности к раскаянию. И лишь после этого определял  меру наказания – столько-то суток. Так теперь полагалось по новым  инструкциям, которые в подразделении капитана Намятова выполнялись  неукоснительно.
Я в рассказе о капитане Намятове очень часто  употребляю слово «инструкция». Отношение к инструкции больше всего  отделяло Намятова от Тарасюка. Тарасюк был сатрапом, он проводил  политику, а не придерживался инструкции. На инструкции он плевать хотел,  он их сам издавал и отменял. Намятов же придерживался точного смысла и  буквы инструкции.
Не могу сказать, что Намятов был особо злым. Нет,  злым он не был, он никогда не причинял никому зла, если это не было  предписано инструкцией. И малое количество добра, предусмотренное  инструкцией, он выдавал, не утаивая ни одного его грамма. Но он  отказывал в свидании с сыном-заключенным – матери, которая недели к нам  ехала на поезде, на машине, плыла лодкой, шла пешком через тайгу и  болото, – она не знала, что разрешение следует получать в Соликамске, а  не в том месте, где находится её сын… И переубедить его никто не мог...
 Трудно мне передать всю степень злобы, которую заключенные питали к  Намятову. Впрочем, не одни заключенные. Мне однажды пришлось быть  свидетелем довольно занятной сценки. Намятое встретил недалеко от зоны  крестьянку-спиртоноску. Ближайшая деревня была от Лагеря далеко, её  отделяло 42 километра заболоченной тайги. Но много женщин из этой  деревни подрабатывали на продаже заключенным водки или спирта. Деньги у  заключенных водились: их работу начали наконец оплачивать почти по  вольным расценкам, удерживая, конечно, все налоги, а также стоимость  содержания конвоя, надзирателей и самого кап. Намятова. Все равно – на  руки и после этого выдавали довольно много денег. Большинство этих денег  отбиралось бригадирами, «паханами», «законниками» и многими другими, из  разряда пасущихся. И на них покупалась водка. Через безконвойных или  конвоиров. Для последних – солдат, получающих три рубля в месяц, – это  была единственная возможность выпить.
Намятов задержал у зоны  подозрительную вольняшку, которая несла в мешке две четверти спирта. К  месту интересного происшествия сбежались все, кто имел такую  возможность. Капитан поступал строго по инструкции: он объяснил  колхознице, что она совершила преступление, предусмотренное двумя  параграфами Уголовного кодекса, что он сейчас её отведет в штаб  отделения и составит протокол, затем он взял за горлышко полную,  запечатанную красным сургучом четверть и ударил её об сосну. Позади меня  что-то упало на землю. Я обернулся. Молоденький солдат свалился в  обмороке…
Намятов был очень верующим. Конечно, не в Бога, а во все  то, что он изучал в школе, где готовили начальников для Лагеря; в  политкружках, где истово занимался; во все то, что он читал в  рекомендованных инструкцией периодических изданиях и книгах. Этим он  также отличался от Тарасюка, который, конечно, не верил ни в сон, ни в  чох, ни в птичий грай. А Намятов верил истово, не позволяя себе ни в  чем, хоть в самом малом усомниться. В частности, он был убежден в  законченно Социалистическом характере учреждения, где служил и которому  искренне отдавал все силы. И в предусмотренной инструкциями  воспитательной работе с вольнонаемным составом и «контингентом», Намятов  часто и охотно об этом распространялся.
Однажды, когда я принес ему  на подпись пронумерованные рабочие сведения, он мне начал что-то  выговаривать. Кажется, он был недоволен тем, что в его Социалистическом  предприятии выработка на одного лесоруба чрезвычайно мала. Мне это  надоело, и я ему сказал:
– Ну что вы огорчаетесь, гражданин капитан, тем, что в леспромхозе выработка выше? У нас же не Социалистическое предприятие?
Намятов откинулся в кресле и посмотрел на меня как-то странно, испуганно…
– То есть как это не Социалистическое?.. А что же мы?
– Пережиток Капитализма.
– Что?!! Выходит, я служу в пережитке...?
 – Конечно, в пережитке. Как писал Ленин в «Государстве и Революции»,  определенные пережитки капиталистического государства, в виде тюрем и  прочего, сохранятся и в нашем обществе. Об этом же совершенно точно  сказано у Маркса. Вы везде читали, что наши фабрики и заводы, совхозы  являются последовательно-социалистическими предприятиями?
– Да…
–  А где-нибудь и когда-нибудь вы видели слова: «Социалистическая тюрьма»,  «последовательно-социалистический Исправительно-Трудовой Лагерь»?  Никогда!
Наша теоретическая дискуссия окончилась в общем-то  банально. Намятов вызвал надзирателя, приказал надеть на меня наручники и  отвести в «отдельно стоящее помещение». Дело обошлось без справки от  врача. Тюфяка мне тоже не дали...
На другой день надзиратель меня  вывел из кондея (карцера) и повел к начальнику. Намятов был хмур, бледен  и как-то измят. Он строго мне сказал:
– Идите на работу. И запомните: Маркс и Ленин писали не для заключенных. Их не касается то, про что учит Марксизм-Ленинизм…
 Очевидно, он потратил целый день, чтобы связаться с Политотделом  Управления Лагеря и выяснить меру преступности моего заявления. И –  укрепить свою собственную веру в социалистическую непорочность.
Я не  мог не восхититься железной логикой того инструктора или кого-нибудь  ещё, с кем разговаривал Намятов. Конечно, наш мир существовал раздельно  от того, другого, в котором живут другие и в котором мы жили раньше  сами. Хотя мы были нераздельной и неотъемлемой частью этого мира.  Искусственное разделение этих миров входило в систему иллюзий, на  которых все строилось. Впрочем, об этом в другом месте, когда я попробую  рассказать о той странной социально-экономической системе, какой  являлись в нашей стране исправительно-трудовые Лагеря.
* * *
ПЛЕН В СВОЁМ ОТЕЧЕСТВЕ. Лев Разгон


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened