graf_orlov33

Categories:

РУССКИЕ МУКИ ОТ СОВЕЦКОЙ АНТИХРИСТОВОЙ ЗЛОБЫ

Рассказ сестры Любови 

ИПЦ

Во  время сов. - герм. войны я скрывалась, боялась, что сошлют, пряталась у  тетки и у знакомых колхозников, в Липецк уезжала. В то время в  Куймани-то было уже много верующих, колхозников мало осталось, выходили  из колхоза многие, хоть и рискованно было. Петр Иванович,  например, хотел выписаться из колхоза, подал заявление о выходе, так  его тут же и забрали (не вернулся он, расстреляли его, по-видимому).  Тогда, в начале войны, к нам пришло много людей, мужчины молодые просили  принять их. Один пришел на порог, упал на колени и молит: «Возьмите,  Христа ради, чтоб душа моя спаслась!» А тут уже в Ельце бомбили. Мы  выйдем из избы, поглядим — а там гул, небо красное. Тогда в войну и  пробралась к нам в общину предательница. И нас всех забрали, с собаками  пришли НКВД, будто звери мы какие. Как же нас били! Потом в кузов  забросили и увезли на пяти машинах. Человек 150 гнали по Лебедяни, люди  ужасались: «Что такое?» Как пригнали, не нашли даже, как разместить нас.  Потом почти всех отпустили, но Федора Ивановича и Михаила не отпустили.  А про нас сказали: «Эти-то все наши, мы их всегда возьмем». И  отпустили. Колхозники говорили, что нас сослать надо подальше. А что  делали тогда еще! Погреб откроют, да и столкнут туда женщину, она там и  погибала. И даже детей кидали туда вниз…

Нас-то не отпустили, и  когда забирали, я ничего с собой не успела взять. Но мне помогали в  камере, мы ведь все вместе сидели: Агафья, тетка Евгения и другие.  Агафью много допрашивали, обвиняли, что вроде она многих в веру привела.  Водили нас на допрос с наганом, как вечер, так сразу на допрос ведут.  Спать не давали, сидишь, качаешься всю ночь, а утром спать не  разрешалось. Не давали спать, не давали хлеба, суп какой-то. Это ведь  война была. Допросы были ровно сорок дней, как будто Богом определены.  Трудно было...

В камере только начнешь молиться, сразу же  надзиратель врывается и давай бить. Потом кого-нибудь заберет — и в  карцер. Сейчас как вспомню, так голова болит… Дали мне десять лет и  отправили в Сибирь.
Я отсидела пять лет в Лагере в  Комсомольске-на-Амуре, на пятисотой стройке, и пять лет — в Тайшете. Мы  строили железную дорогу: мужчины делали просеку, вырубали деревья, а пни  выкорчевывали женщины. В мороз, в сорок пять градусов, нас не выводили  на работу, а в сорок градусов мы работали. В Комсомольске рядом с нашим  Лагерем был Лагерь, где было около ста священников. Сидели они с 37-ого  года, уже измучены были сидением. Официально их уже освободили, а их все  не отпускали. Раньше в Лагере убивали священников, так отца Уара убили.  Он врачом работал, а «блатной» попросил, чтоб он его освободил от  работы. Уар-то тоже заключенный, не мог ему помочь, отказал. «Блатной» и  ударил его. И убил…

Сидел там отец Иван, чуваш, и отец Илья. Отец Илья ходил на общие работы, на лесоповал, а отец Иван в прожарке  работал и там молился. Отец Иван попросил меня сшить епитрахиль и  поручи, я и сшила их из платка. Там ни книжек, ни писулек никаких не  было, так что я все наизусть читала, я много знала.
Однажды пришли  они к нам, а я чтицей была, читала быстро. А один из священников  слушал-слушал и вдруг как заплачет: «Я Академию кончил, она неграмотная,  а все знает наизусть. А я ведь только по книгам читал».
Отец Иван  сказал мне тогда, что неправильно так быстро читать: «Это, как утка по  воде проплыла, а следа не оставила. Надо читать медленнее». <…>

Со  смертью Сталина стало легче, сначала разрешили переписку, а потом  махнули на нас рукой. И мы свободно молились. Монашки нас предупреждали,  когда св. Пасха, мы одевали все новое, платочек чистый повязывали,  акафисты читали. Хвалиться не буду, но память у меня хорошая была, я три  акафиста наизусть знала. Меня даже хохлушки «покупали»: им посылку  пришлют, а они просят меня почитать, обещая: «За это я тебе что-то дам».  Когда меня освобождали, провожала меня старая монашка, и она подарила  мне этот платочек. Правда, истерся он уже…
* * *
Сестра Наталья Гончарова 

ИПЦ

В  1941 году началась война, и нас эвакуировали. Я приехала домой и хотела  учиться дальше, но меня к учебе не допустили, а определили на окопные  работы. Я сделала себе укрытие и скрывалась в нем. Мы всей семьей  молились дома, но христиан было много, и мы стали собираться в селе  Панино. Путеводителем у нас был Панин Григорий Михайлович. Молились по  ночам, потому что преследовали нас, приходилось даже ползти метров сто  по картофельному полю до дома молитвы. Окна в доме закрывали ставнями и  ставили на улице сторожей, чтобы никто не подошел. Учили нас из Писания,  чтобы мы не участвовали в злых делах, не голосовали, не вступали в  колхозы, пионеры, профсоюзы, не брали паспортов и пенсий, так как все  это относится ко «греху». Св. Писание говорит: «Выйди народ мой из нея,  не участвуй в делах ея. Эти дела все антихристианские».

Старших  «братьев» и «сестер» забрали, заковали в наручники, побросали в машину и  увезли. Остались только старики и дети, и несколько человек молодежи,  которым удалось скрыться. Однажды, в 1944 году, ночью военные окружили  дома христиан, а на утро забрали в машину, в чем есть, и увезли в  Сибирь, в тайгу. Когда перед отправлением построили детей у вокзала, то  все шагнули и запели «разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог».  Многие умерли, не пережили, потому что их бросили на произвол судьбы.  Потом, в 1945 году, арестовали оставшихся «сестер» и «братьев», а вместе  с ними и нашу семью: маму, меня и сестру. Посадили в районную КПЗ.  Молиться не разрешали, били пинками. Мне за то, что я читала акафисты на  память, замком выбили челюсть и исправили с другой стороны. Паек давали  не исполна: вместо 400 грамм давали 300 грамм, суп — один раз в день, и  то крупинка за крупинкой, за что и называли его баландой. В баню не  водили, вши были в камерах и на нас.

Здесь кончилась война.  Просидели мы 14 суток, и нас направили пешком в Рязань. Из обуви на  ногах у всех были калоши, привязанные веревочкой, а вели нас в начале  апреля, по целине, полем. Веревочки порвали калоши, и почти босые шли мы  60 километров до станции «Лев Толстой». Шли и всю дорогу молились,  прося защиты у Господа, Матери Божией и всех Святых. Паек в дороге не  дали, «кормили» всю дорогу прикладами, и защиты нам ни от кого не было.  Пришли на станцию ночью. Дали нам камеру, грязную от побелки и не  топленную, и мы сильно промерзли. А утром отправили к вокзалу, чтобы  ехать в Рязань.

Привезли в Рязань, подвели к дому, написано:  «Бюро услуг», а вошли во двор — там внутренняя тюрьма для  политзаключенных. Завели внутрь тюрьмы, посадили в общую камеру. Там  камеры нас удивили: побелены до половины под краску, койки, матрацы,  одеяла, простыни, подушки перовые — все это для политзаключенных.  Обыскали нас, сняли кресты, но кресты нам вернула надзорка, ибо она была  христианка. Там «печатали» пальцы. Мы все считали это за грех (не  давались им), нам крутили руки, надевали наручники и «печатали»… Потом  вывели нас на улицу. Стоит «воронок», стали в него сажать, а «воронок»  разбит на тумбочки. По два человека впихнули, даже кости захрустели.  Жара непомерная, дышать нечем… Привезли в баню, помыли и обратно в  «воронок», так же набили и на место доставили.

Теперь развели по  камерам по четыре человека, дали обед: четыреста грамм хлеба и суп.  Устали мы, хотелось хоть головой на тумбочки. Стояли у койки и стулья,  но только приклонилась — звук в дверь ключами, нельзя спать до отбоя. А  отбой был в одиннадцать часов ночи. В глазке беспрестанно движение —  подсматривали все. А только дали отбой, только повалились на койку,  открылась дверь, надзиратель показал на каждого пальцем и спросил:  «Фамилия?» Ответила: «Гончарова». Руки назад, на допрос повели, на  второй этаж.

Следователь Сушилин держал меня всю ночь, а задал  всего несколько вопросов: голосование, колхоз, школа, пионер. Я отвечала  на все «грех». А из этого «греха» получилось целое дело.

Он  получал за часы, а нас держал всю ночь. Он может дремать, а нам — сидеть  прямо. Ну, какой выход? Мы без сна падаем. Узнали: можно искать вшей в  голове. Вот тогда нам пришел отдых, одна другую обыскивала, и обе спали.  Утром в 6 часов подъем, спешили помолиться, дальше туалет, завтрак,  прогулка, обед, молитва, ужин, а после ужина отбой и допрос. И так шесть  месяцев. Судила Москва, заочно Особым совещанием, по статье 58, пункты  10 и 11. Срок мне дали четыре года. После суда направили нас в общую  тюрьму.
* * *
Вера Сазонова: Тайные службы в Ленинграде

Весной  48-ого г. уехал сначала батюшка с крестной, она устроилась на работу в  больницу у Балтийского вокзала. Потом она написала мне — приезжай, и  после меня приехали уже все: Нина, Екатерина Шаврова, монахиня Мария,  инокиня Вера. Со мной отправили икону Тихвинскую в багаже,  большую-большую, была такая Евдокия Михайловна, на нее и было  адресовано. Я приехала, она меня встретила, и мы пошли с ней багаж  получать. Батюшка находился то у нее, то у Александры Еремеевны, то у  Ксении Петровны — там же и служил до ареста, до 51-ого г., переходя с  места на место. Сосуды с собой возил, доска престольная всегда у него  была, и где приходилось ему служить, он ставил ее в угол, антиминс  раскладывал и служил. Потом и у нас в Тайцах он служил, и в Мариенбурге —  у тетушки, папиной сестры.

На службы собиралось и по сорок  человек, иногда даже и по шестьдесят. Вот у Ксении Петровны, монахини  Алексии, и ее сестры Марии Петровны большая была комната, Иверская икона  у нее какая была! Я запомнила, как пели тропарь, негромко пели, но  могли и в голос петь — там толстые стены были, не то, что в новых домах,  как бумага. Дом их стоял неподалеку от храма Воскресения на Крови, от  Невского по левой стороне канала, длинный-длинный коридор, много комнат в  квартире было. Там же у их сестры Александры Петровны была тоже комната  поменьше, но вход прямо с кухни, а у Ксении Петровны — с другой  стороны.

Отец Тихон, чтобы в туалет выйти, надевал большой  женский платок и, наклонив голову, так шел. Все соседи думали, что у  Ксении Петровны старенькая больная родственница живет.
Служили там по  полному чину, с вечера Всенощную, — потом кто уходил, а кто оставался.  Меня обычно оставляли ночевать, на полу под столом. Кроватка для батюшки  была за шкафом. Отец Тихон рано вставал, на проскомидию у него уходило  несколько часов. Тетрадка у него толстая была с именами, всех поминал, —  так и в Латвии было. Он вставал часа в четыре утра, проскомидию служил,  потом нас будил. «Вста-вай-те!» — тихонько-тихонько говорил. —  «Вста-вай-те!» Дальше уже, как полагается, часы читали, и начиналась  Божественная Литургия. Служил часто… Как оказалось потом, следили за  нами. И даже с крыш соседнего дома, сидели там и фотографировали. И все  потом было преподнесено…
* * *
сестра Вера Торгашева 

ИПЦ

По  окончании школы я поступила в фельдшерско-акушерскую школу, окончила ее  в 45-ом г. и стала работать в больнице. В 46-ом г. Василий Степанович  подтвердил, что в официальной Церкви благодати нет, что эта Церковь не  истинная. Молились по воскресеньям и в праздники, читали акафисты, пели  стихи. Дедушка Яков и бабушка Варвара предоставили для молений свой  большой дом, и все собирались там, много верующих приходило, духовно  подкрепляли друг друга, акафисты читали. Был голод, карточки, а они  приветливы, чем-нибудь да угостят. Тогда строго было, могли посадить  даже за чтение Псалтыря над покойным.

Попал к нам в дом  священник-иуда, св. Пасху он с нами встретил и всех переписал. Только  зиму мы вместе и молились, а после Пасхи 47-ого г. стали забирать наших,  сразу пятнадцать человек арестовали.
Первых-то наших взяли в Казани,  а я переживала все: «Господи, да что ж это мы-то остались? Когда же  нас-то заберут?» К лету 47-ого забрали много наших сестер и братьев, уже  никого почти не осталось. А мы с мамой все на свободе были. Как-то под  Троицу морковь с ней пололи, я ей и говорю: «Что ж делать-то теперь,  ходили, читали, так было радостно. Как теперь жить? Так скучно на душе,  не к кому пойти, почитать и поговорить, так грустно. Что ж меня-то не  взяли? Я б их хоть там увидела». А она мне: «Так ведь тюрьма, там ведь  плохо, морят голодом». А я ей искренне: «Так ведь Господь все видит,  сверх меры испытаний не допустит. Разве он не поможет?»

Мы все с  мамой ждали, когда же нас заберут, не боялись и не прятались. У нас в  доме было много книг: «Евангелие», «свят. Иван Златоуст», письма,  фотографии, бабушкин старый молитвенник — мы все прятали в сене, чтоб не  отобрали при обыске. Перед самым арестом мы с мамой ночевали в поле, и  мне приснился сон, будто к нам подбираются два огромных волка, глаза в  темноте светятся. Я в страхе закричала и проснулась. Вот ведь какие  волки были на самом деле… А тридцать первого мая к нам пришли, мы  только-только выложили книги, чтоб под Троицу почитать с пришедшей  Валентиной акафист. Пришли два следователя и женщина-надзиратель, она  меня обыскивала. Один из них руководил обыском, взяли божественные  книги, письма из Лагерей от заключенных и их фотографии, тетрадь со  стихами и такую яркую иконочку.

А я страшно переживала, лишь об  одном думала: «Господи, кого заберут? Меня или маму? Хоть бы меня взяли,  а маму оставили бы». И когда следователь мой Ларичев подошел ко мне и  сказал: Торгашева Вера Федоровна, ты арестована!» — с моего сердца  свалился камень, так я была рада, что меня взяли, а не маму.
Братик  Витя двенадцати лет, глупенький, попросил у мамы кушать, показав на рот,  он немой был, мама налила ему в блюдо щей, а он отодвинул всех, подошел  к иконам, положил три земных поклона, помолился и сел за стол кушать.  Следователи смотрят с удивлением: «Даже глупого научили Богу молиться».  Потом после личного обыска увезли меня, везли мимо института, куда я  поступила учиться, где лежал мой диплом. Потом маму все равно арестовали  и в Лагерь отправили. При допросах меня склоняли дать расписку, что  отказываюсь от веры, чтобы вернуться домой. Я отвечала, что хочу быть со  Христом, а не Иудой, что хочу молиться Богу о прощении грехов и быть  христианкой и славить Бога. Сидела в темной камере месяц, затем перевели  в камеру с окошком, там два месяца и каждую ночь вызывали на допрос.  Затем повели нас под конвоем на суд по улице, люди смотрели на нас, как  на зверей, «враги народа», так называли нас, невинных людей. Верховным  судом в Казани после трех дней осудили нас, а после приговора увезли в  Лагерь в город Глазов в Удмуртии.

Туда согнали «указников» и  воров, и нас среди преступников. Кормили плохо, но я никогда не ощущала  голода, была довольна пайкой, какую давали. И я благодарила Бога за все,  за то, что мне достался такой жизненный путь, все увидеть, все  испытать, есть что вспомнить. Мы там видали всех своих  «сестер»-христианок: и тамбовских сестер, и рязанских, и воронежских, и  казанских. И всех наших «братьев» — они ведь очень много привели с собой  христиан, потому и ополчились власти на нашу Церковь.
Потом следователи говорили нам: «Берем-берем, сажаем-сажаем, а их опять полно. Как грибы растут».

Зиму  мы там отработали, а весной нас с Александрой Самариной привезли в  Лагерь в городе Потьма в Мордовии, где я отбывала все шесть лет. Первые  дни мы выходили на работу, а пришел праздник, и мы молились Богу. Нас  выгнали за зону, мы простояли весь день, не работали, все молитвы  перечитали. А в зону привезли и на десять суток в карцер посадили. Тогда  мы совсем отказались от работы, нам еще добавили, а затем нас перевели в  зону за частокол, где было около ста христиан. Когда мы были на 13-м  Лагпункте, там было нас человек двадцать верующих старушек, они не  выходили на поверку на улицу.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened