graf_orlov33

Category:

ДОЛИНА СМЕРТИ

ДМИТРИЙ СВЯТОТРОИЦКИЙ 

Перед  зимним Николаю сержант вохровец Кузякин выгнал зэков на строительство  аэродрома. Строили его на льду Яны, прямо напротив причала. Две седмицы,  с утра и до вечера, отцу Дмитрию и Гордею пришлось укатывать снег  тяжёлыми стальными катками. Два километра - в одну сторону, два  километра - в другую. Работа не пыльная, но, скорей,  лошадиная. Даже Гордей, со своей недюжинной силой, к концу дня уставал.  Что, уж, говорить о священнике. Силин опасался за его физическое  состояние. При любой, даже самой малой возможности, ему помогал. И всё  же от тяжёлой простуды уберечь отца Дмитрия не сумел. После первой  седмицы он начал часто кашлять и постепенно сдавать. А к завершению  работ, окончательно слёг. У батюшки поднялась высокая температура. И  появились хрипы в груди. Всё время его лихорадило, бросая в жар или  холод.

Медикаментов у них никаких не имелось. Гордей осмелился и  попросил лекарств у Кузякина. Но начальник лагпункта обложил его матами и  никаких таблеток не дал. Слава Богу, обошлись народными средствами.
Гордей  готовил горячий отвар из шиповника и этим отваром поил отца Дмитрия  (тот был тихоновцем). Приходилось ещё работать и в кузнице. От работы  Кузякин его не освобождал. Так и бегал – от горна к больному священнику и  от больного священника к горну. Лишь через четверо суток батюшку  болезнь отпустила. И он сразу же подключился к работе.
У сержанта Кузякина долго не полежишь и не поболеешь.
Его  скверный характер стал всё чаще и сильней проявляться. Отца Дмитрия и  Гордея начальник лагпункта частенько затрагивал, выгоняя их на разгрузку  или погрузку самолётов и другие авралы.

С восьми вечера и до  половины седьмого утра их никто не тревожил в их мастерской. В это время  они готовили себе пищу на завтра, молились и спали. Если отец Дмитрий  хорошо себе чувствовал, то, помимо бесед на общие темы, иногда, он  рассказывал и о своей монашеской жизни в обители или мирской за  границей. Гордей всегда слушал его с большим интересом. Особенно  нравилось ему, когда батюшка упоминал о знакомствах с известными  старцами, писателями или учёными. Знакомств таких было множество, как и  знакомств с Архиереями.

Он никого не выделял, просто рассказывал. В один из таких вечеров Гордей его, как-то, спросил.
- Я часто думаю, отче, от чего русские люди такие злые?
-  Если кратко, чадо, то - от безбожия. Оно разъедает душу и отторгает  совесть. Сердце человека ожесточается и сердечная плоть его каменеет. Мы  не безбожники, а, скорей, маловеры – по человеческой немощи и  всевозможным грехам – по обмирвщлению. Потому-то св. Амвросий и Бога  молил: «Отыми сердце каменное от плоти нашея, и даждь сердце плотяное  боящееся тебе, любящее, почитающее, тебе последующее, и тобою  питающееся». Русский же человек, отторгая Бога и Церковь Его, сам себя  духовно кастрирует. И от того становится одержимым и злым. Больно и  тоскливо ему. Потому он и злится. И творит непотребное. Междоусобицы,  смуты, бунты, революции – не от большого ума или поиска лучшего – всё,  брат Гордей, от безбожия.

- А как же тогда Церковь, Ея Пастыри и Архиереи? Если безбожие победило, то, выходит, плохо пасли и учили?
-  Церковь это не только пастыри и Её архиереи. Полнота её дышит  Соборностью. Священство и пасло, и учило. Да, только и оно не упало нам с  Неба. Пастыри с архиереями - не без гордости и иного греха. И что они  то ж пропитались безбожием, и идеями сатанинскими – понимать это надо. Не дай Бог винить одно лишь сословие во всеобщем грехе. Священство и  Царство – Симфония и два столпа Православные. Сломать вместе и разом Их –  никому не под силу. Будут ломать по отдельности. От ума мирского, а не  духовного. И ломка та - соблазнительна. Кто удержится и не станет  участвовать, тот, глядишь и спасётся. Но это будет только потом. Нам с  тобой не дожить до той вакханалии или мирского «судного» дня, - батюшка  перевёл дух. Испил отвара прямо из чайника. И после, уже намного  спокойней, продолжил. - Думается мне, чадо, нас с тобою скоро разлучат.  Не нравится бесу наше сообщество. Разлучению ты не сильно печалуйся.  Господь тебя одного не оставит. И помни, чадо, что с Богом ты сила  великая и непобедимая. И что с Богом тебе всё нипочём.

Отца Дмитрия предчувствия не обманули.
Забрали Гордея на четвёртые сутки.
Утром  пришёл Кузякин с очень строгим человеком - особистом со «шпалами».  «Шпалоносец» его и забрал. Правда, дали время потеплее одеться,  попрощаться с наставником, забрать продукты и свои личные вещи. И всё.  На улице Гордея уже поджидали два молодых автоматчика с новенькими  автоматами. Доносились самолётные звуки. Это на Яне, прогревал моторы  американский Дуглас или советский ЛИ - 2. Со стороны берега потянуло  утренней свежестью. На дворе начало апреля. А весной ещё и не пахнет.  Воздух морозный. И небо голубое, и чистое.

В погрузке Гордей не  участвовал. Поэтому, ожидая её окончания, почти совсем успокоился и  немного остыл. В Долину Смерти лететь ему не хотелось. Но о желаниях  Гордея не спрашивали. Да и о себе он не особенно думал, волновался всё  больше о батюшке. В последнее время отец Дмитрий начал сильно сдавать. И  как бы этот человек не крепился, и не показывал вида, а года и скитания  забирали своё. Что и немудрено. Почти два десятка лет провёл он в  ссылках, Лагерях и этапах. Срок казался Гордею чудовищным. Примеряя его  на себя, он, всякий раз, содрогался вопросом – неужто и ему выпадает  такой же? И ни положительно, ни отрицательно ответить не мог.
Война поломала надежды на лучшее, стёрла все прежние ориентиры…

Раньше Гордей никогда не летал. Хотя, аэропланы видать приходилось.
Автоматчики  посадили его в хвосте самолёта на плоские, высотой по колена, тюки.  Сами же уселись, слева и справа, по обоим бортам. «Шпалоносец»  протиснулся в кабину к пилотам. Наверняка там было комфортнее и теплее.  Подбивка песцовая грела. И Гордей почти совсем не замёрз. Хотя,  поначалу, от бортов и от пола, сильно тянуло металлическим холодом.  Когда же взлетели, то холод медленно отступил. Автоматчики слаженно  зазевали. Спать захотелось и Силину. Но он себя пересилил. А вот  автоматчики, нет. Вскоре они задремали, уронив головы на автоматы.

Охранники  спали. Силин потихоньку молился. А американская техника монотонно  гудела и легонько вибрировала. Однако не долго. С её левым мотором  что-то случилось. Вначале он протяжно завыл и как-то, некрасиво  зафыркал, а потом глухо хлопнул и смолк. В салон потянуло дымком. Гордею  стало тревожно. Интуитивно он набросил на плечи лямки мешка и покрепче  связал их верёвочкой. Автоматчики оба проснулись и недоуменно открыли  глаза. Но сообразить они ничего не успели. Самолёт резко тряхнуло и  круто бросило вправо. Затем несколько раз перевернуло и вокруг своей оси  закрутило. Всё это происходило мгновенно. И если бы не заплечный мешок и  тюки, то Гордея бы сразу убило. Вместе с тюками его завинтило и плотно  прижало к хвосту. Ни шевельнуться, ни выбраться он оттуда не мог. И даже  почти не пытался.

Неожиданно самолёт выровнялся и без единого  звука пошёл на посадку. Гордей не видел, как лыжи коснулись земли. Как  побежали по снежному склону. Он только почувствовал, как самолёт снова  подбросило. Чем-то ударило по фюзеляжу. Хвост, в паре метрах от него и  тюков отломился и вместе с ним, но уже отдельной деталью, заюзил по  чахлым лиственницам и кустам. А всё остальное поехало дальше и вскоре  свалилось в глубокую пропасть, и там пропало из вида.
Взрыв показался Гордею не сильным.
Когда хвост, утратив динамику, остановился, он вытолкнул ногами тюки. Подобрал целёхонький автомат.
И легко выбрался с ним, и поклажей наружу.

Тишина  надавила на уши. Силин поглубже вздохнул и внимательно осмотрелся. Всё  небо затянуто плотными тучами. Вокруг белеют редко поросшие сопки. И  больше ничего интересного Гордей не увидел. Он вытер снегом лицо и  заторопился в ущелье. Как ни странно, дыма не наблюдалось, шёл Гордей по  чёткому следу хвоста и всего остального.
Недалеко от края ущелья  лежало сильно помятое тело одного из охранников. Автоматчик был мёртв.  Ему переломило позвоночник и чем-то острым пробило висок. Внизу дымились  самолётные останки и темнели горячие камни.
До них шагов триста по склону.

Спускаясь,  Силин наткнулся на ещё одного мертвеца – товарища автоматчика. И чуть  дальше, на живого человека - особиста со «шпалами». Лейтенант лежал без  сознания. Но часто и шумно дышал. Он сломал левую ногу и похоже, что обе  руки. Лётчики все, без сомненья, погибли. После взрыва от них почти  ничего не осталось.

Прежде чем помогать лейтенанту, Гордей долго  провозился с верёвочкой. Лишь однажды Силин видел, как вправляются  кости. И случилось это очень, и очень давно, ещё в юности. Правда,  что-то об этом читал. А, значит, имел представление. К своему удивлению,  вправить пострадавшие кости ему удалось. Лейтенант всё ещё лежал без  сознания, поэтому даже ни разу не пикнул.
Приведя пострадавшего в чувство, отступился на шаг.
Лейтенант  открыл глаза. На Гордея посмотрел подозрительно. И тут же скривился от  боли. Переборов боль, он хрипло, но внятно спросил.
- Что с нами?
- Разбились, гражданин начальник.
- Кто-то выжил ещё?
- Только мы с вами, гражданин начальник.
Лейтенант сделал попытку подняться. Но Гордей ладошкой придавил ему грудь.
- Вам нельзя вставать, гражданин начальник, у вас сломана нога и обе руки.
После  слов Гордея, «шпалоносец» тяжело и как-то, уж, совсем обречённо  вздохнул. Напряжение его с тела упало. Оно сразу безвольно обмякло и  совершенно расслабилось. На лице появилась кривая гримаса. А из-под  опущенных век выползли две скупые слезы. Они медленно вниз покатились.  Спустя какое-то время, кузнец почувствовал, как под его ладошкой  затряслась не такая, уж и широкая лейтенантская грудь. При том, мелко и  часто так, затряслась. Что, поначалу, Силина удивило. И только потом, до  него, наконец- то, дошло, что грозный начальник под рукой его плачет.

- Не бросай меня, Силин, - донеслось до Гордея сквозь всхлипы.
-  Что вы, гражданин начальник! Упаси Господь. И мыслей таких не держал.  Разве ж я не православный и не понимаю. Сейчас маленько осмотрюсь.  Положу вас на бортовую обшивку. И покатим до людей с ветерком. С Божьей  помощью, завтра к вечеру и доберёмся. Вы только не пытайтесь вставать.  Нельзя вам при таких переломах.
- Найди и сложи всё оружие. И мой  служебный портфель хорошо поищи. Портфель найди обязательно. Там твоё  дело и очень важные документы. И ещё, Силин. В тюках вата. Принесёшь и  подложишь её под меня.
Лейтенант уже не просил, а приказывал.  Впрочем, Гордей, если и заметил эту метаморфозу, то не предал ей  никакого значения. Мысли и дела его занимало другое. Он быстро нашёл  подходящий кусок самолётной обшивки. Тяжёлой моторной деталью, загнул  края её по периметру. Низ, как следует, выправил. Получилось неплохое  подобие узкого, в виде лодки, корыта. Прикатив сверху тюк ваты, толстым  слоем выложил днище. Не жалеючи, весь тюк и использовал. Для какой  надобности эту вату везли самолётом в Долину, так и осталось для Гордея  загадкой.

По готовности, осторожно перенёс в корыто начальника.
Однако  на этом работа Силина не закончились. Дальше нужно было утеплить  лейтенанта и следовать по его указаниям. Так он и поступил. С мёртвого  охранника снял валенки большого размера. Сделал стельки из ваты. И  переобул человека со «шпалами». Вату, плотней, подоткнул ему по бокам и  для удобства, положил толстый валик под голову. А сверху накрыл тремя  полушубками. На улице не особенно холодно, но человек без движения,  охлаждается быстро.
Ценного портфеля он не нашёл, хотя долго искал его специально и тщательно.
А так…
Управился часа за четыре.
Небо  уже потемнело. В начале апреля дни не такие и длинные. Через  пару-тройку часов надвинется настоящая темень. И надо решать – двигаться  в путь или оставаться здесь на ночь. Идти предстояло на север. Это,  если шагать до равнины. А дальше – или до Яны, или в Долину Смерти. То  есть, на запад или юго-восток. Точно, куда, пока он не знает. Когда  выйдет на ровное место, тогда и решит.
Оружие и поклажу сложил в ногах у начальника. Набросил «сбрую» на корыто и плечи. Перекрестился. И уверенно потянул.

Наст  держал. Корыто поскрипывало и легонько с горки скользило. Его тяжести  почти он чувствовал. До темноты прошёл несколько километров. А вот  дальше упёрся в широкую и высокую сопку. Ко всему ещё пошёл крупный  снег. И надвинулась тёмная ночь. Сложностей для Гордея прибавилось. И не  дай Бог ещё заблудиться.

Сопку он обошёл по левому краю. Для  этого пришлось на неё подниматься. Поднялся метров на двести. Наверху  показалось светлее и ветреней. Спустившись вниз, Силин очутился в  широком распадке, но далеко по нему не пошёл. Прошёл с километр и у  первого же завала остановился. Наломал сушняка. Развёл быстро костёр.
Лейтенант всю дорогу молчал. То ли спал, то ли просто не хотел разговаривать. Теперь же очнулся и раздавал указания.
-  Костры разведи с двух сторон. Так будет теплей и надёжней. Из консерв  свари супчика. В вещмешках найдёшь котелки и припасы. Потом натаскай  себе лап и не забудь в костры положить толстые брёвна. Спать ложись с  автоматом. Но спи в пол-уха. В это время волки голодные. Впрочем, можешь  и спать. Если что, разбужу.

Гордей не был заядлым охотником и великим таёжником себя не считал.  Поэтому приказы начальника выполнил в точности. С ложки пришлось его  покормить, а по малой (!) нужде и оправить. Сам он не мог это сделать.
Спал  Силин урывками. Через каждый час, полтора просыпался. Вставал с  удобного ложа. Подбрасывал в костры сучковатое топливо. Затем  вглядывался в темноту и чутко прислушивался. Несмотря на прерывистый и, в  общем-то, относительный отдых, особой разбитости утром он не  почувствовал. Сильное тело с усталостью справилось. И готово было к  новым нагрузкам. С рассветом оправились. Попили чайку с сухарями. И  дальше отправились в путь. Погода немного улучшилась. Снег идти  перестал. Но небо от туч не очистилось. Сплошной пеленой они нависали  над сопками. Распадок тянулся на северо-восток и только к обеду, вывел  их на равнину.

На выходе Гордей вспугнул целый выводок куропаток.  А чуть дальше, у громадной каменной глыбы, заметил стадо диких оленей.  Он бы прошёл мимо, так и ничего не заметив, радость от удачного выхода  переполняла душу и мозг слегка затуманила, если бы не олений вожак. Бык  стоял на верхушке этой серой, каменной глыбы, словно на сказочном  постаменте, осматривая горизонты и охраняя пасущихся самок. Величавый и  сильный, с ветвисто-раскидистыми рогами, он привлёк к себе всё внимание.  Гордей остановился, замедлив дыхание и любуясь оленем.
- Стреляй, Силин, стреляй! – зашёлся в хрипе начальник.
- Нельзя, гражданин начальник. Нельзя. Бог не простит за такую красоту. Да и зачем? Еды у нас в дорогу довольно.

- Тогда приподними меня и поверни к горному кряжу. Я много раз проезжал мимо по зимнику. Должен это место узнать или вспомнить.
Гордей развернул корыто. И приподняв лейтенанта, посадил его на пятую точку. Через минуту начальник ответил.
-  Я это место узнал. До лагеря не больше ста километров. Иди минут сорок  строго на север. Если выйдешь на зимник, нас могут там подобрать или  встретить. Маловероятно. Но, всё-таки, шанс. А не выйдешь, поворачивай  на восток и иди параллельно горам. За двое-трое суток дойдём. Провизии и  правда, нам хватит.

Гордей аккуратно уложил лейтенанта. Сам  лицом повернулся на север. Уже привычно, накинул «сбрую» на плечи. И  уверенно двинулся дальше. На его пути стали чаще попадаться следы  зайцев, горностаев, песцов.
Часа через три, они услышали одинокий звук самолёта. Начальник в корыте заёрзал и слегка всполошился.
- Это меня ищут, - произнёс он взволнованно.
- Не найдут, гражданин начальник. Сверху нас трудно заметить.
Убедившись  в правоте заключённого, лейтенант успокоился и на долгое время затих.  На фоне белого снега, одного «чёрного» Силина, сверху сложно заметить.  Корыто же и полушубки начальника мало, чем отличались от снега.  Самолётик гудел далеко над горами. Часто звук его там и терялся. А минут  через десять и вовсе иссяк.
Значит, надо идти.

Следующие двое  суток, похожие друг на друга, как близнецы, к цели их не привели, но  очень сильно приблизили. Ночевали рядом, в трёх километрах. Гордей  местность не знал. А лейтенант, наконец-то, заснул. Будить его он не  стал. Развёл костры. Чуть поел. И уснул. А поутру услышал звуки и запахи  от жилья человеческого.
До Долины Смерти добрался за час.
* * *
Пошёл  уже пятый месяц, как он работает в Лагере после возвращения. Для любого  подневольного места – срок не такой и большой. Но только не для Долины  Смерти. Здесь время тянется и ощущается совсем по-другому. Иногда Гордею  казалось, что его даже можно потрогать или нарезать кусками. Настолько  плотное, тягучее и ядовитое время. Силин не трогал и конечно же, ничего  он не резал. Вёл себя с ним осторожно. Но всё равно, оно к нему  прицепилось. Присосалось. И почти полностью выпило.

Гордей  похудел. Черты лица его заострились. Некогда богатырское тело усохло и  угловато ссутулилось. Русые волосы посветлели. А кожа, наоборот,  сделалась нездорового, грязно-землистого вида. И только глаза его  оставались, по-прежнему, всё такими же чистыми – небесно-василькового  цвета. В них ещё проблёскивала живая, яркая искорка. Но всё реже и реже.  Гордей медленно угасал. Он и сам это хорошо понимал.

Но ничего  поделать не мог. За спасение человека со «шпалами» ему оставили  расконвойку, подбитую мехом одежду и не отобрали с едою мешок. И то –  слава Богу. С конвоем – понятно. К кузнецу его не особо приставишь. А  вот еду и одежду могли легко отобрать. Меховая одежда и сушёное мясо  заключённому не положены. Прямо чудо, что так удачно всё получилось. На  «янских» запасах он пару месяцев и продержался. Хранил их в лагерной  кузнице под горкой железного лома. Догадался не тащить еду на люди. За  сухари и сушёное мясо его бы в бараке убили. И так, уже в первую ночь,  украли песцовые рукавички и пытались поживиться обувкой. Обувку он,  кое-как, отстоял, а вот рукавички пропали. Потом он видел их на руках  блатаря из восьмого барака.

Работать в кузне Гордей начал не сразу.
На  второй день повели его снимать показания. В оперчасти долго и нудно  мурыжили. Заставляли, одно и тоже, по несколько раз повторять. Отпустили  только к позднему вечеру. Потом почти сутки ушли на поиски места аварии  и вывозки трупов. Портфель, кстати, тоже нашёлся. Он провалился под  наст и лежал под телом начальника.
Второпях, Гордей его тогда не заметил.

Назад в свою кузницу Силин попал лишь на четвёртые сутки. Немного прибрался. Дал ремонт инструменту. И приступил к ремеслу.
...Вначале,  он с нормой справлялся, получая в столовой по кило двести «ударного»  хлеба. Жидкий, осклизлый приварок в столовой не ел. Собирал его в  жестяную литровую банку. Для вкуса, немного присаливал. И на самодельном  протвене, у горящего горна, высушивал. Обед готовился в кузнице. Сама  кузня стояла на невысоком пригорке, прямо за воротами лагеря. И никто  ему ни готовить, ни есть не мешал.

Так продолжалось два месяца. С  середины апреля и до середины июня. Когда же «янские» продукты  закончились, пошёл в ход и приварок. Гордей заливал его крутым кипятком и  с удовольствием кушал. Он бы протянул и подольше, если бы не одно к  одному. На его беду вернулся знакомый начальник из госпиталя. Вернулся  особист без «шпал» на петлицах, а с четырьмя звёздочками на блестящих  погонах. Охрана теперь называла его капитаном Дорошенко. А все  остальные, как и прежде, гражданином начальником. Капитан  государственной безопасности Тарас Дорошенко занимал должность  начальника производственной части Лагеря и считался в Долине Смерти  третьим человеком по властности. Он отвечал за план по выплавке олова и  других ценных металлов. Имел прямые выходы на руководство Дальстроя. И  даже был связан с Москвой. Ответственность свою понимал и в общем-то, её  не очень боялся. Долина Смерти давала металл. План выполнялся и  перевыполнялся. А какой ценой – за это его начальство не спрашивало.  Главное – план. Цену же он устанавливал сам. В одном лице - и хозяин, и  продавец. А Долина Смерти – как страшный и большой магазин. Где вместо  гирек на кровавых весах - тысячи жизней невольников. По одну сторону -  жизни, а по другую - металл. И всё это в руках одного Дорошенко. Может  больше отвесить, а может и меньше.
Как и сколько закажут.

Своего  спасителя капитан не забыл. Посетил его кузницу. И то ли в шутку, то ли  в «награду» - повысил норму в три раза. Капитанская шутка Гордею дорого  обошлась, а вскоре и вылезла боком. Через седмицу он впервые не  выполнил план, получив на сутки гораздо меньше казённого хлеба. Какое-то  время Гордей ещё держался на морошке и сушёных грибах. Вокруг кузни  грибов и морошки хватало. Но собирать их уже времени не было. В сентябре  он совсем отощал. Последние силы покидали высокое тело. Их место  занимали гниды со вшами.
В конце сентября привезли его друга отца  Дмитрия. Гордея тот не узнал. А когда узнал, то горько заплакал. Всю еду  у него отобрали. И подкормить Силина он не мог. О чём сожалел и  печалился. Гордей же тихо радовался встрече с батюшкой, а ещё и тому,  что норму им оставили прежнюю. Вдвоём они, с месяц, её выполняли,  получая «ударную» пайку.

С приходом сильных морозов положение в  Лагере осложнилось. Несмотря на постоянные бригадные заготовки, дров  всегда не хватало. Но летом ещё, как-то, было терпимо. А с приходом  сильных морозов и шквальных ветров в бараках тепло уже не держалось. Его  хватало на час или два. Заключённые спали на нарах обутыми и одетыми.  Но плохая одежда от холода не спасала. Участились обморожения и смерти  от переохлаждения. По утрам из жилых бараков выволакивали по два или три  мертвеца и складывали штабелями под горкой. Там они лежали по месяцу. А  после их вывозили на Дальнюю сопку и сбрасывали в небольшое ущелье на  корм росомахам, полярным волкам и иному зверью. И ни плоть, и ни кость в  горах не залёживалась.

Гордей с отцом Дмитрием спали рядом.  Благодаря, пусть и вшивой, но тёплой одежде им поспать удавалось  подольше. С вечера засыпали часа на четыре. Потом просыпались и тихонько  до утра разговаривали. Говорили, всё больше, о житийском и Вечном, и  чтобы по одному не замёрзнуть. Батюшка исхудал. Часто и подозрительно  кашлял. Однако не отступал от Гордея. Даже у наковальни и горна он  постоянно молился. И своею молитвой часто увлекал и Гордея. До утра же  вещал о пророчествах и конце дней человеческих. Проповедовал и поучал.

-  Терпи, чадо, в немощах и страшись Суда Божьего, а не людского - обычно,  так он начинал поучения, - своим терпением и смирением ты снискаешь  награду Небесную. И когда вознесёшься, тогда осознаешь эту всю суету.  Страдания и лишения тебе покажутся малыми. И ты возжелаешь претерпеть,  куда большего, чем страдаешь и терпишь теперь. Помни, что сила Христова  совершается в немощи. Как и сказано по Апостолу: «Посему я благодушест-  вую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа,  ибо, когда я немощен, тогда силен». Страдаем мы без напраслины.  Страдаем за наши же, чадо, грехи. За Клятву нами порушенную и отказ от  царствующего Дома Романовых. Без страдания и терпения спасения нам не  видать. И надо благодарить Бога за предоставленный, спасительный шанс.
Гордей  не всегда его понимал, потому переспрашивал: о Соборной клятве 1613  года, о православно-монархической государственности, о церковно-царской  Симфонии…

Отец Дмитрий ему пояснял. Иногда на пояснения уходили  не минуты, часы. Гордей его внимательно слушал. И проникался. Но  полюбить, во Христе, особиста со "шпалами" Дорошенко, всё ещё,  почему-то, не мог, чем огорчал и печаловал батюшку.

- Думай,  чадо, о Вечном, а не земном. Тараса ты спас. И то, что он ответил тебе  так, а не этак – грех не твой, а его. Что тебе до греха Дорошенко? Пусть  он и ведает, что творит. Но он безбожник, какой с него спрос? За своё безбожие, Господь с него спросит, а не ты и  не я. Сам того, не понимая, своей жестокостью Тарас ведёт тебя на  Голгофу. Великое благо, чадо, пострадать за Христа. И Тарас тебе в том  помогает. Хотя и не осознаёт по безбожию.
Силин считал отца Дмитрия  правым, но подняться выше не мог. Впрочем, он молился о заблудшем  Тарасии и надежду на ступеньку высшую не терял.

Ноябрь и декабрь они прожили в голоде, получая лишь малую пайку. Обезсилили так, что к Рождеству еле ноги таскали.

Наступали  голодные, страшные дни. Грибы и морошку подъели. Пайку, без плана,  урезали. Осталось одно – молиться Богу и медленно умирать. В декабре их с  кузни убрали. Поставили на иные работы. Вначале они пилили дрова. А  когда сил и на дрова не осталось, заставили таскать под горку покойников  и складывать там в штабеля. Отец Дмитрий покойников не боялся, а вот  Гордею, с непривычки, тревожно. И всё никак ему не привыкнуть. Еле, еле  привык.
До их прихода, покойников уже раздевали. Носимые вещи в  бараках, ещё живыми, ценились. А мёртвому - всё одно, что голому, что  одетому. Снимали всё. И бельё, и кресты. У кого кресты нательные были,  священник узнавал вероисповедание, имена и у горки их отпевал. При  сильном ветре Гордей его закрывал.

Однажды, после одного из таких отпеваний, он очень тихо обмолвился.
- Прости, Господи, меня окаянного. Не знаю, чадо, может быть я и грешу, что отпеваю неверных.

 Да и как узнать, верные они или нет?

 И без отпевания не могу. Чай, крещёные, а не нехристи. Пусть Господь их на том свете рассудит.
Гордей ему ничего не ответил. Да и что он мог ответить отцу Дмитрию? Когда батюшке - намного виднее.

Оба  слегли под Крещение. И отец Дмитрий, и его верное чадо - Гордей.  Умирали они безболезненно. Отболело всё за тяжкие, невольные годы.  Земная жизнь от людей отступала. И прихода смерти они не боялись. Губы в  молитве их шевелились. И оба слышали райское пение. Утром души к пению  ещё сильней потянулись. И от отжившей плоти ушли. Поднялись к потолку  над телами. Осмотрелись. И удивились. Удивились земному - всему пустому и  обмирвщлённому. Сверху доносилось райское пение и Сияло Сияние. Оно  призывно манило. Освящало. И великой Отцовской любовью звало назад в  Отчий Дом. Души, будто что-то очень важное вспомнили. Встрепенулись.  Засияли. И подхваченные ангелами устремились к Нему.
+++

Тела  Гордея и батюшки зэки долго не трогали. Одежонка их давно истрепалась,  потеряла качества и привлекательный вид. Но не только поэтому недавно  усопших не трогали. Просто они были никому не нужны. Лежат себе. Ну и  пусть лежат. И раньше точно так же лежали. Логика простая, и в общем-то,  правильная. Особенно, когда твоя жизнь еле теплится. А когда, так, то  не до других там - живых или мёртвых.

Гордей и батюшка лежали в  самом конце жилого барака. Здесь и темнее, и холоднее. И лежат здесь  почти одни доходяги. Кому эти люди нужны? Не нужны они ни начальству, ни  авторитетным лагерным людям. Ибо, всё, что можно и чего даже нельзя, у  них уже взяли. А остальное, пусть и последнее - доберёт голод и холод.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

Этот рассказ принадлежит перу на днях умершего митр. Дамаскина (Балабанова) Роспц/РПЦЗ.
Это  была тема нашего последнего с ним спора, в котором мы не без помощи  авторитета Святых Отцов пытались доказать ему, всю неправославность его  тихоновских мнений и учений его любимого персонажа тихоновского свящ.  от. Дмитрия, "по человекоугодию" отпевавшего отступников  от веры, будто бы законных чад Матери Церкви и поощрявшего спасение  особиста со "шпалами" капитана Дорошенко - мучителя, растлителя,  богохульника, антихриста, кровопийцы и душегуба тысяч братий наших.  Герой рассказа Гордей Силин, — по мысли Дамаскина Б. совершил подвиг  ХРИСТИАНСКОЙ любви, спасши мучителя и врага Христова - протащив его на  спине более ста верст по зиме. Согласно правосудного и милосердного  Учения настоящего, Церковного: за каждую душу, которую, этот слуга  Дьявола погубит после своего спасения, которую растлит, оскотинит,  погубит, лишив её окончательно Образа Божия - за всё это спросится с  Гордея Силина (его спасителя)... и "будет он предан мукам, потому что  знал каковы они, НО ПРОСТИЛ ИХ, НО ПОМИЛОВАЛ, И ТЕМ СОГРЕШИЛ (свят. Иосиф Волоцкий).

Гордей, что не знал, кто такие эти "особисты" и сколько крови народной на них? И какие плоды его смирения и исповедничества?
Полная версия рассказа: https://ispovednik.org/library/dmitriy-svyatotroickiy..

============

Заканчивает свой "дивный" гуманитарно либеральный рассказ митр. РОсПЦ  Дамаскин, тем, что мертвые тела "исповедников" "возблагоухали" небесными  ароматами, так, что даже урки были поражены этим "чудом".
А  по правде Божией, что от. Дмитрий Патрикеев, что его ученик Гордей  Силин - есть лжеисповедники веры. Тихоновцы не просто запустили механизм  массового уничтожения народа в стране "признанием" Сатанократии  законной властью, но ещё и в заключении умудрялись работать исправно,  смиренно, покорно на антихристов режим (укрепляя и поддерживая его),  полагая это делом Божьего исповедничества. РАБСТВО з л у запредельное.
Были же и прямо противоположные подвиги христианские https://vk.com/id546566496?w=wall546566496_1306/all

--"Мы  не нашли ни одного лекарства, чтобы исцелить эту болезнь, — пишет св. Иосиф Волоцкий Чудотв. о жыдовствующих отступниках веры и благочестия  христианского его времени. "Их попросту нет" - "только темница для  кающихся, только казнь для нераскаянных"..."Отступники хуже жыдов", —  пишет преп. Иосиф Волоколамский, - "своей жыдовской отравой они погубили  неисчислимое множество душ".
"Еретики и отступники постоянно  убивают хулой и поношением Царя Небесного, Владыку нашего Иисуса Христа,  а ты знаешь, кто хулит и поносит, и не проявляешь никакого старания и  ревности, чтобы прекратить эти хулы. Не следует ли из этого, что и ты их  одобряешь? Потому и будешь предан Вечному огню месте с теми, кто  поступает так".

А коммунисты, особисты чекисты, материалисты,  марксисты есть вершина жыдовства в мире. (Выше только каббалисты).  Величайшие в истории враги Христа, св. Церкви, истины и всего праведного  и честного, что только может быть. Христиане не могут их прощать,  миловать и спасать. Чистейшее безумие думать иначе, будто бы Бог  вознаграждает за служение озвездоченым маньякам, приносящим бесам  жертвоприношения телами и душами христиан.




















Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened